ТОП авторов и книг     ИСКАТЬ КНИГУ В БИБЛИОТЕКЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

. И за людей - тоже переживаю. Я вот, когда малой была, велосипеда и того не видала. А сейчас люди сплошь пешком ходить перестали... У кого машины свои, а мотоциклы... опять же помню, когда в деревне движок застучит, хоть с какого конца улицы слышно. Уже знаешь: кино привезли.
А теперь, если по слуху, то у нас - целый день кино.
И все одно, сколько ни стучи, а нефтебазу не минуешь.
Каждый: "Ерофеевна, Ерофеевна". А что Ерофеевна, был бы он мой, бензин-то. Не могу помочь людям и опять переживаю.
* * *
Вечереет. За окнами хозяйничают сумерки. Давно я пришел от Ульяны Ерофеевны в контору, где мне организовали ночлег. Можно бы и почитать, да что-то не читается. Сижу, думаю: из чего же все-таки образовывается уважение к человеку. В голову лезет масса слагаемых: тут тебе и воля, и интеллект, и храбрость, и доброта. Много всяких "и". Пытаюсь втиснуть составляющие в ориентировочную психологическую формулу, но мартышкин труд упирается в такое соображение: а если не "и", а "или"? Бывает же, что человека не за комплекс качеств уважают, а за какое-то одно конкретное.
Так ни до чего и не додумался.
И вот на днях - телефильм. Все-то там разумно, все непременно. Захотел человек стать авторитетным - и стал им. Эх, если бы в жизни-то так...
САНДРО
Покачав крыльями, самолет развернулся, пошел на посадку. Казалось, он легко провалился, а земля подскочила ему навстречу. Все быстрей, быстрей она поднималась и, наконец, дрогнув, ринулась под колеса.
В последнем недосягаемом усилии взвыли винты и - тишина. А в тишине, которая была в этот момент особенно обостренной и мудрой, голос чуть исступленный, как звук рвущейся материи:
- Дома, товарищи...
Вышел второй пилот, сказал буднично:
- Вылазь, приехали.
Для пилота это был и обыкновенный день, и обыкновенный рейс: через Вену в Марсель, а потом обратно на черноморское побережье. Вот уже скоро месяц, как он возит из Франции репатриантов - бывших военнопленных. Пилот настолько привык к тому, как ведут себя возвратившиеся, что его уже не трогают ни их слезы, ни бессвязные выкрики. Не волнуется уже пилот волнением возвратившихся. Это ведь только на первых порах - радость встречи. А как она обернется, встреча-то. Месяц перевозит его машина репатриантов, и пилот знает, что, когда люди выйдут из самолета, их построят по четыре в ряд...
- Стано-вись!
Изо дня в день, много месяцев подряд слышали бывшие пленные эту команду на чужом языке, исполняли быстро и бездумно. Но сейчас она была необычной - русской была, родной! Повторять ее и то радостно:
- Становись, товарищи, становись...
Шли по четыре в ряд, через весь город, в бараки. Но барачная неприють не вызывала протеста. Понимали люди: не все возвращаются с незамутненной совестью, не все имеют одинаковое право на гостеприимство Родины...
* * *
- Андресян Сандро Саркисович?
- Точно.
- Как в плен попали?
- Под Харьковом попал. В окружении был.
- Не бежал из плена?
- Почему не бежал? Четыре человека бежали. На цементном заводе прятались. Потом с партизанами мосты рвали, железную дорогу рвали. Командиром товарищ Леон был.
- Какой Леон?
- Товарищ Леон. Командиром партизан был.
Склонившись над протоколом допроса, лейтенант что-то быстро стал писать. Шелестело перо, шелестела новенькая портупея. Иногда лейтенант задавал неожиданные вопросы и, не давая Сандро времени подумать и вспомнить, требовал ответа. Сандро не боялся спутаться - он на самом деле из плена бежал, на самом деле партизанил, на самом деле отрядом командовал товарищ Леон. Фамилии его, правда, Сандро не знал, да о ней лейтенант и че спрашивал. Его интересовало иное.
Вот, например, Андресян говорит, что город, куда его привезли немцы, называется Вильфран, а на карте такого города нет. Шамбера тоже нет. Сандро не подозревал, что глотает окончания, и настаивал, что такие города есть. Как же нет, когда около Шамбера он впервые во Франции увидел овечек. Тогда он еще показал товарищу Леону на пастуха и сказал: "Чабан". А товарищ Леон повторил, запоминая новое слово: "Тша-бан". Есть такой город. Шамбер и окрестности его очень похожи на Армению. Есть горы в сосне и виноград, и абрикосы.
Никак не может понять Сандро, чего же добивается от него лейтенант и почему поглядывает так пронзительно. И вопросы задает по нескольку раз одни и те же. Этот, например: с какого года Андресян в армии.
С 1937 года Андресян в армии. На финском фронте бывал, в Бессарабии был, на Халхнн-Голе воевал. Везде воевал. И что за толк одно и то же спрашивать...
Э, а вот это уже кажется толк, лейтенант интересуется, кем теперь Сандро быть думает. Тем, конечно, кем и до армии:
- Чабаном. Овечек пасти стану.
Четырнадцать лет Сандро было, когда пошел он помогать отцу чабанить. Четыре года помогал, три - сам по себе пас. Брынзу научился делать. А брынза!.. Такую брынзу только в Чочкане делают. Не бывал товарищ лейтенант в Чочкане. Как жалко, что не бывал. Родился там Сандро, совсем недалеко от Алаверди. Придется лейтенанту по делам в Алаверди быть, пусть в Чочкан заедет.
Но лейтенант не обещал гостевать. Он взглянул на Сандро и повторил:
- Чабаном хочешь?
- Овечек пасти стану, - радостно подтвердил Сандро.
...Сидим мы с Сандро на пологом берегу соленого озерца. Свежий ветер гнет долу опушенные солью полынные кустики, волочит по лугу кружевные шары перекати-поля. Попадают мертвые шары в озеро и катятся, катятся по мертвой тусклой воде, даже ряби за собой не оставляют. До того густ в озерце рассол, что войдет в него человек по грудь и дальше идти не может - не пускает вода. Смотрит Сандро в крутую озерную глубь, покусывает измочаленную травинку, говорит ни с того ни с сего:
-- Станут топить в такой воде - не утонешь.
- Это ты о чем?
- За жизнь думаю.
- На людей сердишься?
- Я в партии много лет. Сердился бы, так не вступил.
Притащил откуда-то ветерок лохматую ошурку сена, потрепал, подвесив к репейному будылью, потянул дальше. И скользить бы сенцу по воде, не угляди непорядок Сандро. Не поленился же, бежал шагов двадцать.
Притиснул ошурку батожком, подобрал до былинки.
После подошел к ближней овечке, сунул ей сено, которого и было-то на один укус. Вернулся, ответил на мою улыбку:
- Которые у нас чабаны на лошадях пасут, а я - пешком. Верхом траву не увидишь, а пешком - и травку видно и валок какой остался. Я через этот труд живу, мне оплата от него, хочу получше жить, вот и хожу пешком.
Это рассуждение - прямой ответ на мой вопрос, который я задал еще вчера, вскоре после знакомства:
"Неужели лучшему совхозному чабану не могут дать лошади?" Сандро лишь пожал плечами. Он вообще отвечал на вопросы неохотно и из редких его ответов складывалось впечатление, что все-то в работе ладится и вообще не жизнь у него, а тишь, гладь да божья благодать. Может, и не разговорился бы новый знакомый, не спроси я случайно о собаке: как так, чабан и в одиночестве?
Ссутулившись, Сандро некоторое время молча ковырял батожком покрытую соляным куржаком землю, потом сказал, не поднимая головы:
- Гаплан собаку звали. Зарежешь барашка, освежуешь, пойдешь за подводой, она сторожит, не тронет.
Помощник бригадира застрелил на мохнашки. Потом сказал: ошибку сделал. Какая ошибка. Знал, что чабана собака. Мне лучше полстада порежь - выращу.
А собаку такую где взять?
Помолчал, слазил за папироской, разминая, надавил сильней, чем надо, табак вылез сбоку, вспух рыжим наростом. Сандро повертел испорченную папиросу, положил на лопушинку.
- Ушел я после этого отсюда. В Новосибирской области в совхозе работал.
- Из-за собаки?
- Зачем из-за собаки? Хотя и из-за нее тоже. Ты мою трудовую книжку видел?
Видел я его трудовую книжку. Места для записи поощрений в ней не хватило. Подкололи к книжке вкладыш. И тот исписан обильно. В Петропавловском совхозе, где работал неполных два года, и то успел получить несколько благодарностей, занесен на районную доску Почета, стал депутатом сельского Совета. Всех же отличий, что удостоился в колхозе "Прогресс" (до того, как стать совхозом "Тополинским" Бурлинского района, хозяйство было колхозом), столько, что и не перечесть.
- Как, по-твоему, я работать могу, польза от меня совхозу есть?
- По-видимому.
- Мне почет не за то, что я на собраниях говорить умею, мне почет, что я овечек хорошо держу. Так?
- Раз хорошо держу, то и получаю хорошо. А у нас мои заработки как кость кое-кому были. Вот и уехал.
Слушаю я Сандро, проверяю его слова рассказами о нем директора хозяйства Андрея Григорьевича Зубко и в уме моем никак не укладывается отношение к Андресяну прежнего, колхозного руководства. Ведь на самом деле - не за так человек блага получает. В пять утра погода-непогода выгонял отару. Голов в отаре полторы тысячи, а подпасков у чабана нет. Сам Сандро да Гаплан - вот и весь овечий надзор. Только во время окота появлялись помощники. Когда на каждую сотню маток по сто двадцать ягнят, без помощи чабану не обойтись. Сто--двадцать! Когда Сандро ушел, стали брать по шестьдесят-семьдесят. Бухгалтер, у которого все подсчитано, выводит на бумаге быстрые цифры. Бегут из-под карандаша строчки, свидетельствующие о самодурстве, ротозействе, зависти... Черт те о чем свидетельствуют округлые карандашные строчки. Непонятна, честное слово, непонятна ущербная логика, руководившая людьми. Впрочем, какая там к ляду логика. Отсутствие элементарного здравого смысла поражает.
По существующему положению чабан получает выращенного им от ста маток сто третьего ягненка. Если же вырастит больше, то за каждого следующего ягненка хозяйство начисляет чабану четыре рубля. Все ясно н определенно. Не за красивые глаза платят овцеводу, а за труд, непомерно тяжелый, без преувеличения - самоотверженный. Платило хозяйство Сандро, но в накладе не оставалось, выгода взаимная. Уж кто-кто, а председатель-то колхоза должен был это понимать.
1 2 3 4 5 6 7

загрузка...

ТОП авторов и книг     ИСКАТЬ КНИГУ В БИБЛИОТЕКЕ    

Рубрики

Рубрики