ТОП авторов и книг     ИСКАТЬ КНИГУ В БИБЛИОТЕКЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 




Дмитрий Михайлович Володихин
Доброволец



Дмитрий Володихин
Доброволец

Моей жене Ирине посвящается.
Без нее плохо бы мне жилось.


Белая гвардия, путь твой высок:
Черному дулу – грудь и висок.
Божье да белое твое дело:
Белое тело твое – в песок.
Не лебедей это в небе стая:
Белогвардейская рать святая
Белым видением тает, тает…
Старого мира – последний сон:
Молодость – Доблесть –
Вандея – Дон.
Марина Цветаева



Первая запись в дневнике добровольца. 25 июня 2005 года, дальнее Подмосковье

Лет пять, как я не занимаюсь спортом, а потому несколько расплылся. Неприятно, но не катастрофично… кроме некоторых моментов. Или в присутствии некоторых людей.
Передо мной стоит человек, больше всего похожий на охотничью собаку. Поджарый, мускулистый, пружинистая походка, особенная легкость движений, которая бывает только у тех, кто на завтрак делает пятикилометровый забег. Настоящая овчарка… то есть овчарк. И даже, кажется, вздергивает нос, принюхиваясь к лесным ароматам… Нет, показалось. Нос как нос, ничего особенного, ни к чему не принюхивается. Но глазами туда-сюда стреляет каждую минуту и головой вертит на сто восемьдесят градусов. Если бы мог вертеть на все триста шестьдесят, обязательно вертел бы. Потому что боится.
То, чем мы тут занимаемся, оттеснив ролевиков с полигона, тянет лет на пять-шесть.
Для него.
А мы схлопочем по годику – максимум. Или отделаемся пропесочиванием всей пищеварительной системы от ротового отверстия до анального.
Боится, но ввязался. Потому что он – наш и, наверное, отправится вместе с нами в заветное лето девятьсот девятнадцатого взбивать пыль на степных дорогах русского юга. Или просто очень сочувствует нашему делу. Работает, но дрожит, дрожит, но работает.
Инструктора нам велено называть Константином. И не соваться с расспросами, кто он, да что он, да откуда он все знает. Но по всему видно, что когда-то приклад набивал ему синяки на правом плече…
Именно сегодня я первый раз потрохами почувствовал, в какую кашу влез и как трудно будет вылезти из нее живым и невредимым. А потроха в некоторых случаях инструмент гораздо более точный, нежели мозги.
Мемориальный военно-исторический клуб… Мать вашу.
Ладно. Готовиться к заброске и держать язык за зубами. Вот, в сущности, все, что от меня требуется.
– …теперь ваша очередь. Что это?
– В-винтовка.
– А я было подумал, корзина с груздями. Какая винтовка?
– Э-э-э… – потянул я, глядя на исковерканную ржавь, откопанную в местах боевых действий какими-нибудь черными археологами и совершенно потерявшую первоначальную форму. – А! Манлихер. Австрийский манлихер образца 1895 года.
– Количество патронов в обойме?
– Пять.
– Какая подковырка?
– Б-боеприпасы. Калибр восемь миллиметров, и…
– Достаточно. Это?
Отчеканиваю с достоинством:
– Русская трехлинейная винтовка Мосина образца 1891 года! Национальная гордость. Вес – четыре и две десятых килограмма. Обойма на пять патронов. Стрельба производится с примкнутым штыком.
Инструктор фыркает:
– Вы когда-нибудь держали в руках Арисаку?
– Нет, откуда…
– Тогда молчите о национальной гордости. Понятно вам?
– Д-да…
– Возьмите винтовку и передерните затвор.
Это я сделал без труда. Трехлинейка была в прекрасном состоянии, даром, что отрыли ее бог знает где…
Он протянул мне обойму.
– Вставьте.
Заряжание трехлинейки – не такая простая штука, как может показаться. Тут, кстати, кроется определенное ее неудобство, о котором я знал чисто теоретически, иными словами, по отзывам в сети. Человек, привыкший к автомату Калашникова, будет неприятно поражен. Что ж, теперь мои пальчики поняли природу неудобства. Возможно, когда-нибудь это спасет мне жизнь.
Пока я возился, «Константин» присмотрелся к прочим «диверсантам» и гаркнул:
– Курсант Трефолев! Отставить!
– Но я же только… – бормочет Яша, попытавшийся с помощью перочинного ножа извлечь из французского кавалерийского карабина шомпол.
– Отставить!
Яша, тяжело вздохнув, покоряется. Инструктор, успокоенный, поворачивается ко мне.
– Какое охлаждение у пулемета системы Максима?
– В-воздушное…
– А если подумать?
– В-водяное.
– Отлично. Что из стоящего перед вами называется пулеметом системы Максима?
– В-вот этот, – неуверенно отвечаю я. – Только почему-то без щитка. И без этих… ну…
– Так без чего?
– Б-без колес.
– Приглядитесь повнимательнее.
– Ох, простите, это станковый пулемет Шварцлозе. Простите, уж очень похож на Максима. А Максим рядом стоит, вот он.
– Святые угодники! Наконец-то. А это что такое?
– Л-льюис.
– Именно. Классика. Очень добротная вещь. Не то что какой-нибудь Шош. Слышите, курсант Денисов? Если вам предложат на выбор: обслуживать пулемет системы Шоша или пустить себе пулю в лоб, так лучше пулю… А теперь вот вам канистра с водой, залейте ее в кожух Максима.
Я принимаюсь вяло ковыряться с Максимом. Где же дырка-то… Как там на схеме было? В справочнике… А… вот она. Точно. Спасибо, Господи, надоумил! Надо мной слышится нервное взвизгивание инструктора:
– Куда ты целисся, баран?!
Яшин голос:
– Да я… это… просто примериваюсь.
«Константин» орет:
– Отставить! Отставить! Отставить! – И, обращаясь ко всем нам: – Вы знаете, на сколько тянет то, чем мы тут с вами занимаемся?
Мы молчим. В такие моменты лучше молчать.
Он успокаивается.
– Курсант Денисов, считайте, зачет по теории сдали…
Хотя на часах немыслимая рань и кругом царит рассветная прохлада, инструктор вытирает пот со лба. Потом командует:
– Номера первый, третий и одиннадцатый – на огневую позицию!
Выстрелы вспугивают воронье. Недовольно каркая, птицы кружат над лесом.

Часть 1
МОСКВА

17 августа 1919 года, Харьков

– …что у него в мешке?
Помощник старого офицера вежливо осведомился:
– Вы позволите? – и, дождавшись моего кивка, вытряхнул содержимое сидора на стол.
– Белье… консервы… ножик… иконка… – Он с улыбкой продемонстрировал ее старику. – Всякая безобидная мелочь… тетрадки… стишки господина Анненского… о! стишки собственного сочинения… господин приват-доцент, мы с вами маемся от одной и той же хвори… Здесь, кажется, все.
– Все?
– Филипп Сергеич, господин Денисов предъявил письмо от покойного генерал-майора Заозерского. Его превосходительство в течение двух месяцев возглавлял в Москве «Союз помощи Дону» и характеризует нашего собеседника отличнейшим образом. Пар экселленс – хвалебные слова.
– Другие документы? Деньги? Литература?
– Немного денег. Три золотые пятирублевки, старых двадцатипятирублевых купюр и червонцев сотен на пять, с тысячу керенок, пятаковская дрянь… Что, в общем, естественно: Михаил Андреевич пробирается из большевицкой Москвы…
Передо мной сидел очень дряхлый полковник, помнивший, наверное, Плевну и Шипку. Семьдесят ему лет или больше? Волосы седенькие, редкие, не способные скрыть кофейного цвета рябины на макушке. Седенькие же брови. Дряблые веки. Морщинистый подбородок. Ветхий, посивевший мундир кавалерийского офицера. И тихий голос: строгие команды Филиппа Сергеича звучали едва слышно. Глядя на него, я припомнил новогодний привет клячевладельца, обращенный к кобыле бальзаковского возраста: «Ты слеповата, глуховата, седая шерсть твоя примята, хоть серой в яблоках когда-то была она…» Стихи Роберта Бёрнса.


– Ваше мнение, поручик?
– Господин приват-доцент от истории не вызывает у меня подозрений. Всего вероятнее, нам были бы за сей подарок благодарны в ОСВАГе или… или, скажем, харьковские приказные люди. В нынешних условиях немногие готовы взять на себя чиновный труд, а из тех, кто готов, каждый второй – сущий невежда. Филипп Сергеич, нам и так пеняют за террибль суровость!
Я внутренне возликовал. Если попаду в городскую администрацию, возможностей помочь наступлению будет хоть отбавляй. Да и встречаться придется по долгу службы со значительными людьми – опять же шанс повлиять на общий ход дел…
Старик отрешенно покачал головой: то ли согласился с поручиком, то ли просто принял к сведению эту благожелательную тираду. Он пожевал ус, поглядел в окно и застыл в позе человека, собирающегося вздремнуть, не покидая рабочего места. Когда нам с поручиком стало казаться, что дрема все-таки накрыла дедушку невидимой фатой, полковник заговорил с неожиданной твердостью в голосе:
– Одежка-то у него, свеженькая, непотертая, сапоги не стоптаны, а говорит, что пешком шел от самой Тулы. Это раз. Да и сам свеженький, розовенький, не по времени и не по месту… Это два. Слова выговаривает чудно. Это три. Вы, молодой человек, не латыш ли часом?
– Я русский.
Мой ответ прозвучал как-то неуверенно. Неужели восемьдесят шесть лет наложили на русскую речь столь сильный отпечаток? Какие такие слова я неверно выговариваю?
– А коли русский, перекрестись и прочитай «Верую…»!
Я встал и выполнил требуемое – все, вплоть до финального поклона после слова «аминь».
Однако полковник по-прежнему смотрел на меня хмуро и недоверчиво.
– Не знаю, не знаю… – глуховато сказал он.
– Но рекомендация генерала Заозерского… – заикнулся было щеголеватый поручик.
– Знавал я Павла Александровича. Замечательный храбрец и лихой рубака, но умишка невеликого человек… Да и то сказать, зря я беспокою прах его честный бранными словами. Достаточно и того, что мы не ведаем, сам ли он писал письмецо да не стоял ли рядом человек с револьвером, не держал ли под прицелом этот, с позволения сказать, человек всю семью Заозерского. Так-то.
Вот тебе и дедушка. Седенький, песок сыплется…
– Знаете что, поручик, я и прежде в ученых мерехлюндиях силен не бывал, а нынче совсем память никуда. А вы вот, я знаю, в Петербургском университете науку умом превосходили. Давайте-ка, спросите что-нибудь эдакое у господина историка.
Поручик откашлялся и приступил ко мне с извинениями:
– Вы должны простить меня, право же, я вижу в вас, сударь, порядочного человека.
1 2 3 4 5 6 7 8 9

загрузка...

ТОП авторов и книг     ИСКАТЬ КНИГУ В БИБЛИОТЕКЕ    

Рубрики

Рубрики