ТОП авторов и книг     ИСКАТЬ КНИГУ В БИБЛИОТЕКЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Идетчеловек вдоль железнодорожного полотна - мужчина, мальчишка, все равно кто, поднимет-опустит руку, показывая "стоп", экспресс останавливается.
Из тамбура Голубев смотрел на горную быструю-быструю речку Собь (вней когда-то и утонули четверо геотехников), когда в вагон с насыпи сталкто-то карабкаться. Что-то человек в тамбур втаскивал темное и длинное.
- Ну! Чего стоишь, глаза вылупил? - сердито сказал этот человек
Голубеву. - Или не видишь - помочь надо!Груз оказался неудобным: лосось килограммов на тридцать, сорок. Втащили лосося, почистились от слизи и чешуи, новый пассажир сел на
скамью у окна, закурил и выразил желание поговорить:
- Мне-то до Сейды. Тебе, гражданин, куда? Голубев сказал - в Москву, и тоже спросил:
- Здешний житель?
- Как, поди, не здешний? С той стороны, с Уралу. Нынче нам благодать: с той стороны в эту сторону на рыбалку взад-вперед поездом ездием. Кто бы мог подумать!
- Поезда редко ходят. Ждать приходится?
- Сколь бы ни ждать. Хотя неделю, все одно скорее, как пешим. И зиму взять, когда на оленях либо на собаках ездием, - вес одно транспортом скорее.
Голубев еще спросил:
- А не помните ли: в этой же речке, Соби, во время войны четвероинженеров утонуло. Переправлялись на плотике, перевернулись и на берегу замерзли. Четверо? Все бородатые?
- Спрашиваешь! В нашем в краю столь было разной человеческойпогибели не запомнишь. Гляди за окошко направо - вот оне, баракилагерные. От Пятьсот первой стройки построенные.
Так и было: вдоль дороги справа по ходу поезда через каждые два-три километра торчали крыши - крыши длинных земляных бараков с узкими оконцами у самой земли. И колючая проволока вокруг бараков. И смотровые вышки. На том разговор с удачливым рыбаком закончился, а на остановках Голубев всю ночь - светлую, почти дневную - выскакивал из вагона, бежал в ближайший барак, смотрел: темные, низкие, сырые стены, нары с обеих сторон. Гниль. Затхлость. Лохмотья на полу, на нарах. Жизни человеческой здесь не могло быть никогда - только что-то ей противоположное, антижизнь, антиявление. На рельсах заметил Голубев бумажные листочки - их ветерок шевелил, будто прошлогоднюю древесную листву... Голубев поднял листок, другой, третий... Карандашные записи на бумажных треугольничках стерлись, а кое-где все же прочитывалось: "Прощайте..мил... мои... уже... всегда... прощ... Коленьку бер... а... ...онечку особенно... Сказать тяжело, не ска... не могу...", "..дальше некуда, а все равно везут дальше... куда?", "...перь уже немно... ...талось, но... лю... люб..."
Вот как было: прекратили Пятьсот первую, повезли заключенных куда-то, куда - никому не известно, и они прощались с родными, выбрасывая из теплушек с зарешеченными окнами письма: вдруг попадет треугольничек в добрые руки, вдруг добрые руки отправят письмо по адресу?..
Голубев пытался представить, сколько же носило, сколько все еще носит ветерком вдоль железных дорог России таких же треугольничков. Не представил. Не смог. Не хватило воображения.
Голубев себя хотел увидеть автором такого письмеца - но не увидел, а ведь он реалистом был! Представил только, как зимой бараки эти вместе с кровлями заносило снегом, как весною и осенью затапливала их вода, как летом наполнялись они комарьем, мошкой и новыми заключенными, которые "поступали" сюда с перевалочной базы Захламино, что под городом Омском.
На станции Сейда было ожидание: с поезда Лабытнанги - Воркута он сошел, поезд Воркута - Москва прибывал в Сейду через шесть часов. Куда ему с шестью часами деваться? И вдруг вспомнил: в Сейде живет краевед Попов. Поповых в здешней местности если не каждый второй, то каждый третий-четвертый, однако Голубев не растерялся, порасспросил прохожих: Попов ему нужен, тот Попов, который камушки и травки собирает. Тут же ему и указали, и он вошел во двор, с опаской двинулся сквозь стаю собак - черных, черно-белых, бело-рыжих, добродушных, подозрительных и совершенно нейтральных. Через совершенно нейтральных пришлось перешагивать. Они лежали на тепленьком, солнцем пригретом дощатом тротуарчике, лапы враскидку, голова с тротуарчика свешивается в одну сторону, хвост - в другую.
В доме Попова Голубев пил чай, пил, не торопился, а Попов подтверждал:
- Куда он денется, воркутинский-то? Никуда он не денется, воркутинский. Мы отужинаем, он тогда и придет на станцию да и постоит еще сколько-то времени. Когда час, когда два - сколько ему нужно.
А чего только не знал краевед Попов! Чего не наслушался Голубев за чаем!Память у рассказчика была отменная - какой это поэт, какой краевед, еслион не обладает памятью? Голубев никогда не смог бы стать ни поэтом, никраеведом - память у него не была сильной, не удерживала имен, цифр,исторических дат, телефонов, анекдотов, стихов. У него было другое: ощущение прожитого времени, времени суток, времен года, времен возраста -раннего детства, детства последующего, юности, взрослости. Он вспоминалодин какой-нибудь день своей жизни в августе 1923 года, день своегорождения или день рождения матери, а тогда и восходил памятью в днипоследующие и следующие за следующим и в неделю и в две подряд.Отчетливо и точно мог он воспроизвести и свои путешествия по рекамбольшим и малым, когда составлял лоцманские карты, когда проводилизыскания под строительство гидротехнических сооружений.
О такой памяти не расскажешь, она никому не интересна, другое дело -краевед Попов выдает и выдает факты один интереснее другого, один никакне связан с другим, вот Голубев слушал и слушал о здешних птицах и зверях,о травах, климате, приметах - какое нужно ждать лето, зиму, весну и осень,раннюю или позднюю, влажную или засушливую, долгую или короткую.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63

ТОП авторов и книг     ИСКАТЬ КНИГУ В БИБЛИОТЕКЕ    

Рубрики

Рубрики