ТОП авторов и книг     ИСКАТЬ КНИГУ В БИБЛИОТЕКЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Ритмичность… везде ритмичность. Там один тоже стоял: бесстыдники, говорит, что вытворяют! Ну, его тут же побрили: не нравится, говорят, не смотри. Иди спать. А один раз как дали «Очи черные», у меня на глазах слезы навернулись. Такое ощущение (осюсение), полезь на меня десять человек — не страшно. Я чуть не заплакал. А полезли куда-то на гору, я чуть не на карачках дополз — ну, красота! На всех пароходах — музыка. Такое осюсение, что музыка из воды идет. Спускаемся — опять в ресторан…— Это ж сколько денег просадить можно?! — сказала Нюра. — Тут ресторан, там ресторан…— Они там на каждом шагу! Мне там один тоже говорит: первый и последний раз. Корову, говорит, целую ухнул. Нет, там есть пельменные вообще-то. Три порции — от так от хватает……А в купе, где Иван, некто молодой, очень красивый, пел под гитару очень красивую песню — про «Россию-матушку». За Россию-матушку — все умны,За Россию-матушку — все смелы… Иван слушал, стиснув зубы. Песня очень ему нравилась. Вошел курносый (курортник), присел, тоже стиснул зубы. Ему тоже очень понравилась песня.Песня кончилась.Все посидели молча… Курносый спросил гитариста:— А «Очи…» можешь? Дай «Очи…»!Иван пристукнул кулаком по колену… Встал и пошел из купе.И запел в коридоре: С сестрой мы в лодочку садились,Тихо-онько плыли по волна-ам!.. Потом Иван вошел в свое купе.— Дорогие мои, хорошие… — заговорил он было. Но профессор с Нюрой говорили негромко между собой, и Иван смолк.А профессор и Нюра, не обращая на Ивана никакого внимания, продолжали говорить. И очень даже странно они говорили:— Прямо не знаю, как вам и сказать… — раздумчиво сказала Нюра. — Все же у меня двое детей… да маленькие такие!..— Господи! — тихонько воскликнул профессор. — Ну и что? И прекрасно. Он как раз детей очень любит. У него под Москвой домик… будете жить-поживать да добра наживать. Он не пьет, не буянит, сроду никогда грубого слова не сказал. Как у Христа за пазухой будешь жить. Решайся.— Прямо не знаю… — тихо и грустно опять сказала Нюра. — Если уж честно-то: конечно, мне надоела такая жизнь. У людей праздник, а у меня загодя душа болит. Или ехать куда: опять, думаешь, какая-нибудь история… А ему сколько лет-то?— Тому человеку-то? Семьдесят. Но он еще в форме… Седой такой, головку носит гордо — красавец. Он всю жизнь танцевал в оперетте, поэтому… головку умеет держать.— Многовато вообще-то…— Да я же говорю: он любого молодого за пояс заткнет! Ну, и потом — культура! Там же через каждое слово — «мерси», «пардон», «данке шен»… Ты хоть отдохнешь от этих всяких «чаво» да «надысь»…— Да охота, конечно, пожить, как…— Я извиняюсь, — вмешался Иван, заметно трезвея. — Про кого тут речь?— Дело же не в том даже, что самой пожить, — продолжала Нюра, не слыша и не видя Ивана, — а в том, чтобы детей воспитать на хорошем примере. Сейчас-то — что за пример они видят!— Я же про то и говорю! — подхватил профессор. — Пример же будет.— Я подумаю, — сказала Нюра.— Подумай-подумай.— Ну и что, что семьдесят: я за ним ухаживать буду…— Так, а что там ухаживать-то: утром отнес его в садик, посадил в креслице — и сиди он себе, «мерсикай». Ест мало, кашку какую-нибудь сварил, он покушает, и все. А вечером…— Слушайте, — заговорил Иван, угрожающе округлив глаза. — Я говорю, я извиняюсь, но я же — тут! В чем дело?!— А, ты тут? — «спохватилась» Нюра. — А мы и не слышим — заговорились с Сергеем Федорычем. Давно пришел?— Да как тихо вошел! — удивился и Сергей Федорыч.— В чем дело? — спросил Иван.— Ни в чем.— Кому семьдесят лет?— Мне, — сказал профессор.— Нет, я же слышал…— Ложись-ка спать, Ваня, — мирно сказала Нюра. — Ложись. Лезь вон на полку и засыпай. Все рассказал людям, рассказал, как живешь, спел… чего еще? Свою норму выполнил — можно и на боковую. Лезь, Ванюшенька, лезь, милый. Лезь баиньки. Давай.— Я ничего не понимаю, — пробормотал Иван.— Завтра поймешь. Завтра все поймешь.Иван полез на верхнюю полку и затих.Пришла Люба… Прошуршала в полутьме платьем, легко запрыгнула на полку и тоже затихла.Профессор с Нюрой остались сидеть у окна.— Что же, правда, что ли, там такая жизнь?.. — спросила Нюра тихо. — Парень-то рассказывал…— Нет, — тоже тихо откликнулся профессор. — Впрочем… что-то есть и от правды.— Гляди-ка, корову, говорит, целую ухнул… Неужели можно?— А сколько корова стоит?— Четыреста — четыреста пятьдесят… А с телком — так и больше.— Можно. Можно и корову с телком ухнуть… На Руси умеют коров ухать.
Все, наверно, спят в длинном поезде.Не спят только на паровозе.Машинист, пожилой уже человек, глядя вперед, вдруг спросил молодого помощника:— Кольк, знаешь, как в отделе кадров бухгалтера подбирали?— Знаю. Третий сказал: «А сколько вам надо?» Ты уж седьмой раз рассказываешь.Машинист засмеялся.— Придумают же!.. Смешно.— Анекдот-то — вот с такой бородой.— Все равно смешно. Интересно, кто их сочиняет?Колька пожал плечами.— Люди…— Я вот хочу какой-нибудь сочинить, и никак не выходит.
Нюра спит… Но вот какая-то далекая тревога отразилась на ее спокойном лице.Она увидела сон.Распахнулся огромный, с плющом, с фикусами в огромных кадках, сверкающий зал ресторации. И весь он ходуном ходит. Полуголые девицы, волосатые парни зашлись в танце… «Очи черные».Гремит и кривляется «ритмичная жизнь». То ли это какой-то вселенский шабаш, то ли завтра — конец света. Не архангел ли Гавриил дует в свою сзывающую трубу, и нет ли тут — среди обаятельных дам и джентльменов — этих, с хвостиками и на копытцах?С трудом продралась Нюра через гремящий, орущий, бесноватый зал… И вышла к столу, где пирует ее Иван. Он славно пирует! По бокам его почти голые девицы, смеются, пьют шампанское…— Пойдем домой! — сказала Нюра.Иван отрицательно покачал головой. И усмехнулся.И сильней грянула музыка, и пошли кривляться вовсе безобразно…Нюра пошла к выходу. Ей в лицо смеялись, девицы проплывали у нее перед носом, подергивая плечиками…И вдруг Нюра остановилась. И заткнулась музыка… И все замерли. Нюра опять пошла к столу… И с ее шагами, сперва тихо, потом громче стала нарастать удалая, вольная музыка «Из-за острова на стрежень».И сам Иван сидит за столом в облике Стеньки Разина… И грозно смотрит на Нюру.Нюра подошла, выдернула мощной рукой его из-за стола и дала пинка под зад. И сама пошла следом за ним.На пороге, в дверях, оглянулась и произнесла гневную речь.— Эх вы! — сказала она. — Смеетесь?! Над кем смеетесь?! Это над вами смешно-то. Это мне надо смеяться-то, а не вам. Что вы делаете?! Как вам не стыдно?! Девушки!.. Зачем заголились? Чтобы мужиков приманивать? Да если ты хорошая, если ты человек хороший, мужик и так увидит. На вас же глядеть муторно! Тьфу!.. В такие-то годы — работать да детей рожать, а вы с ума сходите.За Нюрой, за ее спиной, стали появляться мужчины пенсионного возраста и тоже укоризненно смотрели. И молчали.— Мой вам совет: прекратите это и займитесь полезным трудом!Положительные мужчины за Нюрой захлопали.— Чтобы я этого больше не видела!Мужчины опять захлопали…Нюра проснулась, полежала немного и шепотом позвала:— Вань!..Иван спал глубоким сном.Нюра встала, потрогала его на верхней полке… И опять легла. И закрыла глаза.
Утром проснулся Иван с больной совестью. Проснулся и не поворачивался, лежал тихо.Профессор негромко рассказывал Нюре и Любе нечто далекое из юношества.— Я тоже был гордый! Я очень красиво выразился: «Не моя воля, что я родился под этой крышей, отныне моя воля в том, что я навсегда ухожу отсюда!» Во как сказал! Я был позер. В двадцать лет все позеры.— Почему все? — возразила Люба.— Все, без исключения, — подтвердил профессор.— Ну а дальше? — попросила Нюра.— Я ушел. Простите, уехал.— А она?— Она осталась.— Но вы же любили ее!— Да. Но себя я тоже любил. Себя я любил больше. Я ушел в Вологду, в Вологодчину, в деревню. Я стал учителем. Это было прекрасное время!.. Знаете, ближе к осени, когда с осины упадет первый лист, воздух в лесу — зеленый…— Что же дальше? — все не терпелось узнать Нюре.— Дальше… Я встретил там Машу… Свою Марью Ивановну. И все.— А Катя?— А Катя встретила своего… какого-нибудь Василия Ивановича — баш на баш.— А кто раньше встретил: Катя или вы? — спросила Люба.Профессор засмеялся.— Вот что значит — не романист я! — пропустил такую главу… Катя встретила первая. Я был очень далеко… в деревне — с экспедицией. И там я узнал. И ушел в свою деревню. На этот раз я ушел пешком. Я шел пешком сто двадцать верст…— Что же, никто не мог подвезти?— Я не хотел. Я нес свое горе, страдал! Не на телеге же страдать. И, знаете, я правильно сделал, что протопал эти сто двадцать верст. Я не верю в скоротечные — в одну ночь — перерождения… Но в сто двадцать верст вологодских дорог я верю. Много я передумал всякого… Много понял.— Господи, прямо как в книге, — сказала завороженная Нюра.— Вот это-то я и понял главным образом: что все это — мое горе, мои страдания — это пока роман. Но еще не жизнь. Жизнь началась потом…— А к отцу-то вы вернулись?— Нет. Уже не вернулся. И вообще дальше уже… нечто иное. Не роман. Но роман был захватывающий… А?Обе в один голос — и Нюра, и Люба — воскликнули:— Очень интересно!— Очень!В купе заглянул проводник:— Чайку желаете?— Желаем! — сказал профессор. — И побольше, пожалуйста. Десять стаканов. Скажите, а газеты здесь носят?— Нет, газеты на станциях.Иван воспользовался приходом проводника, скоренько надернул под простынью штаны, слез с полки.— Здравствуйте, — сказал невнятно, взял полотенце и ужом выскользнул из купе.— Стыдно, — сказала Нюра.— Чего? — не понял профессор.— Ну… вчера хватил лишка, сегодня стыдно. Весь день молчать будет.— Ну, зачем же так? Так даже скучно.— Ничего, пускай. Пускай помается.— Всегда так?— Всегда. А если где подерется, то и ночевать домой не придет — в мастерской спит, у сторожа. Дня по два там живет. Совестно.Поезд подошел к станции.Иван, с полотенцем в руках, выскочил из вагона и побежал к газетному ларьку. Накупил газет — всех по одной… побежал обратно.В купе готовились пить чай.Иван вошел с газетами… Положил их на стол. Фальшиво-небрежным тоном сказал:— Почитаем, что ли…— Газеты! — удивился профессор. — Где достал, Иван?— Там… — Иван кивнул в сторону станции.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

загрузка...

ТОП авторов и книг     ИСКАТЬ КНИГУ В БИБЛИОТЕКЕ    

Рубрики

Рубрики