ТОП авторов и книг     ИСКАТЬ КНИГУ В БИБЛИОТЕКЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Нелегко поверить, что это изображение молодого человека, которого еще недавно принимали за «красивую девушку, переодетую мальчиком». Нет уже в этом портрете «львиного выражения, внутреннего огня, пламени, бьющего из глаз», которое так восхищало французских биографов Сулковского. Грустное, утомленное лицо. Выдавшийся вперед хрящеватый нос. Волосы явно поредевшие и точно слипшиеся от пота… Грустный вид отчаявшегося человека, в котором «внутренний огонь» служит только самосожжению.
Как складывались в это время отношения между Сулковским и Бонапартом? У историков мы не находим ответа на этот вопрос, а у творцов литературных легенд искать его не стоит. Единственным внушающим доверие документом, связанным с этим, являются воспоминания уже дважды цитированного библиотекаря египетской экспедиции А. В. Арно. Их этих воспоминаний мы узнаем, что Сулковский в Египте «осуждал своего командующего с нередко почти предельной суровостью» и что «ненавидел его, одновременно восхищаясь им».
Слова Арно в определенном смысле заслуживают особого внимания. В предыдущие периоды жизни Сулковский никому, за исключением, может быть, ближайших политических друзей, не жаловался на своего командующего. Еще за два месяца до отъезда в Египет, в Париже, уже зная о Бонапарте все, он несколько раз говорил о нем с Михалом Клеофасом Огиньским, ни словом не упоминая о своих обвинениях или претензиях. Если бы было иначе, то остывший впоследствии к Наполеону Огиньский не преминул бы написать об этом в своих «Записках».
Так что свидетельство Арно дает основание заключить, что только в Египте создалась такая ситуация, когда Сулковский уже не мог скрывать ненависти к командующему и даже перед французскими друзьями осуждал его с предельной суровостью.
Первой причиной этой новой ситуации должны были быть, несомненно, так называемые «объективные условия». Все монографисты египетской экспедиции согласно утверждают, что невыносимый африканский зной в сочетании с подстерегающими повсюду опасностями и сознанием того, что они отрезаны на чужом континенте, приводили всю французскую армию в ужасное нервное состояние. Даже самые уравновешенные генералы впадали порою в истерику. Сулковский, измотанный болезнью, обманувшийся в последних надеждах на овеянный славой поход в Индию и работающий без минуты отдыха, наверняка был издерган не меньше других. Не пощадила «египетская зараза» и нервов Бонапарта. Правда, в рапортах Директории полководец проявлял предельный оптимизм, но личные его письма, отправленные в это время брату Жозефу, были исполнены самой глубокой меланхолии. Помимо неудач общественного характера, имелись и личные огорчения. Из Парижа его засыпали анонимными письмами о том, как изменяет ему обожаемая Жозефина, называемая журналистами Мадонной Победы.
Уже одно состояние постоянного раздражения, в котором пребывали два неразлучных товарища – полководец и его первый адъютант, – могли довести до более частых, чем раньше, столкновений и до взрывов давно уже нараставшей активной неприязни. А к этим вполне человеческим «объективным условиям» присоединялись еще новые конфликты политически-идеологического характера. Так же, как и в Италии, полководец и адъютант имели совершенно различные взгляды на «освобождение» жителей завоеванной страны. Сразу же после взятия Каира Бонапарт энергично принялся ликвидировать феодальные отношения, но в борьбе с мамелюкским феодализмом опирался исключительно на арабские имущие круги; феллахи, безжалостно эксплуатируемые помещиками и буржуазией, абсолютно его не интересовали. Якобинский же адъютант добивался в первую очередь социального и экономического освобождения именно этого самого бедного и угнетенного населения Египта. Сулковский не скрывал своих взглядов от командующего и вслух говорил об этом на заседаниях института, срывая аплодисменты французских прогрессивных ученых и художников. Кроме того, Сулковскому и его другу Вентуре, как восточным консультантам Бонапарта, могли не понравиться некоторые административные шаги полководца: слишком грабительская система реквизиций, бесцеремонное вопреки прокламациям – нарушение извечных местных обычаев и жестокие и часто несправедливые казни. (Щепетильного, когда дело касалось рыцарской чести, Сулковского особенно должен был возмутить расстрел мужественного коменданта Александрии только за то, что он исполнил свой солдатский долг.)
Вполне возможно, что и Бонапарт не был доволен своими египетскими консультантами. Его наверняка раздражала их тесная дружба, несмотря на большую разницу в возрасте, и несокрушимая солидарность. У него еще была свежа в памяти их тесная связь с «венским» Малишевским и группой якобинских генералов-заговорщиков. В тяжелых египетских условиях идеалистическая принципиальность Сулковского должна была раздражать полководца гораздо больше, чем в Италии. Будущий диктатор, как явствует из его переписки, уже тогда думал о скором возвращении во Францию и продолжении своей политической карьеры. Значит, он мог подумывать и о том, что неотступный доселе адъютант, страдающий хроническим «отсутствием политического чутья», будет для него некоторой обузой.
Спустя несколько лет после смерти Сулковского Бонапарт – уже император – сказал своему доверенному человеку Бурьену: «Сулковский пошел бы далеко… это был бесценный человек для любого, кто отдал себя возрождению Польши…»
Спустя полтора века эти слова звучат крайне неубедительно. Просто кажется маловероятным, чтобы не признающий никаких идеологических компромиссов Сулковский мог действительно «пойти далеко» в тот исторический период, который уже начинался.
Достаточно припомнить событие, которое произошло всего лишь через год после смерти нашего героя, – наполеоновский переворот 18 брюмера (9 ноября 1799 года). Вот сцена, известная по многим описаниям современников: генерал Бонапарт, окруженный вооруженными гренадерами, врывается в зал заседаний Совета пятисот. Его встречает яростный гул двухсот якобинских депутатов. Возгласы: «Долой диктатора!», «Долой тирана!» – это еще самые мягкие. Представитель Корсики Жозеф Арена кидается на узурпатора с обнаженным стилетом. Случайно присутствующий в зале парламента поляк, некий Шальцер (разве может что-нибудь произойти без поляков!), закрывает Наполеона собственным телом. Подходят новые гренадеры под командой Иоахима Мюрата. Зять Бонапарта отдает гренадерам приказ: «Вышвырните-ка мне всю эту публику вон!» Депутаты пытаются защищаться, некоторые выбивают окна, прыгают в сад. Остальных гренадеры выгоняют силой. Революционная республика ликвидирована. Уже ничто не мешает тому, чтобы Бонапарт «стал во главе правительства».
Так вот, никак нельзя представить Сулковского одним из актеров этой сцены. Неотступный адъютант, пожалуй, не мог бы в эти дни антиреспубликанского переворота быть с Цезарем-Бонапартом. Не мог бы, как тот же Шальцер, заслонить его собственным телом от стилета Брута-Арены. Не мог бы спокойно смотреть, как солдаты выбрасывают из зала заседаний его политических друзей и одновременно законных представителей народа якобинских депутатов.
Не представляю себе и того, чтобы Сулковский – хотя он действительно был бесценным человеком для каждого, кто взялся бы возрождать Польшу, мог «пойти далеко» в созданном Наполеоном в 1807 году Варшавском Княжестве. Миниатюрное сателлитное государство, возглавляемое незаконным кузеном рыдзынских князей саксонским курфюрстом Фридрихом-Августом, очень отличалось от той Польши, о которой наш герой мечтал во время пятилетних скитаний и сражений на чужбине.
Я почти убежден, что совместная деятельность Сулковского и Бонапарта должна была кончиться в Египте именно так, как она и кончилась. Для человека такого склада и масштаба, как Сулковский, это был единственный и неизбежный исход. В 1793 году, добиваясь зачисления его в армию Французской республики, Сулковский написал: «Военная доблесть и свобода для меня все». Его биография и творчество показывают, что эти два понятия существовали в его жизни неразрывно, он не сумел бы отказаться от своих политических убеждений ради одной только воинской доблести, как сделали это впоследствии многие его приятели, революционные офицеры французской армии. Но и глубочайшей жизненной трагедией была бы для него жизнь, при которой пришлось бы отказаться от воинской доблести и – как это сделал Петр Малишевский – отдаться одной научной работе. А по мере развития исторических событий сочетание этих двух целей становилось все труднее. Привыкший годами оценивать силы противников в величайших военных и политических кампаниях, он еще до отъезда в Египет знал, что в игре между Республикой, олицетворяющей для него свободу, и Бонапартом, олицетворяющим воинскую доблесть, победит последний. Захваченный гигантскими перспективами восточной экспедиции, он на короткий миг поверил, что еще удастся обратить ход политических событий. Возможно, он тешил себя надеждой, что Бонапарт удовлетворит свое честолюбие блистательными победами на Востоке (так заставляет верить Сулковского в своем романе «Пепел» Стефан Жеромский), а ему самому удастся при случае совершить чаемые «славные подвиги»; мог он поверить также, что за время отсутствия полководца во Франции снова придут к власти якобинцы, что после захвата Египта и Индии Французская республика настолько утвердит свой авторитет, что сумеет справиться с метящим в цезари генералом.
Позднее, когда английская победа под Абукиром превратила блистательную экспедицию в жалкую авантюру, а в столкновениях с полководцем, обострявшихся из-за жары и взаимного раздражения, начало вырисовываться отчетливее, чем когда-либо, разделяющее их различие во взглядах, Сулковский лишился последних иллюзий. Во время двухмесячной поправки после битвы под Эль-Сальхия, когда он нечеловеческой работой старался заглушить в себе сознание своего поражения, он уже наверняка знал, что придется отказаться – надолго, если не навсегда, – как от воинской славы, так и от свободы. Из всей политической программы, которую он десять лет назад выразил своим пером, ему остались только слова: «Поляки… чтобы снова стать свободными, вы должны научиться умирать…»
Думается, что Бонапарт – вопреки тому, что он рассказывал позднее своему секретарю Бурьену, – также был «сыт по горло» своим «бесценным» адъютантом и без особой радости думал о совместном возвращении в Париж.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

загрузка...

ТОП авторов и книг     ИСКАТЬ КНИГУ В БИБЛИОТЕКЕ    

Рубрики

Рубрики