ТОП авторов и книг     ИСКАТЬ КНИГУ В БИБЛИОТЕКЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

По берегам Белого моря много стоит таких крестов.
Глядя на этот крест и на карбас, вспомнил я рассказы дяди о ссылке, как они бежали по Онеге через залив, бежали ночью, зимой среди льдин, когда всё вокруг было покрыто снегом и не было солнца — оно тогда вообще не показывалось, совершая свои круги по другую сторону земного шара, над Южным полюсом.
Где-то здесь, на берегу, лежало сердце Бакрадзе, дядиного товарища; дядя сказал, что оно лежит на этом берегу, но далеко отсюда, ближе к горлу Белого моря, — лежит в полном одиночестве среди серых камней. В ту далёкую ночь только костёр, на котором горел Бакрадзе, освещал маленькую точку в кромешной полярной тьме, а сейчас вокруг было светло и весело, на море был полный штиль, было межонное время, прекрасное время на Севере, тихая середина лета.
Стало жарко, и мы с Митей искупались. Вода в море была холодной, но не такой холодной, как в Ниве, — в Ниве вода просто ледяная, а здесь она была не ледяная, потому что здесь было море и залив, и поэтому мне, как закалённому человеку, было совсем не холодно.
Искупавшись, мы полезли в карбас. Мы влезли ему в грудную клетку; там были широкие щели в обшивке, и внутри была полумгла: солнце пронзало внутренность карбаса жёлтыми лучами, чистыми и прозрачными, потому что в них не было пыли. Здесь, на берегу, вообще не было пыли. Сквозь дырку в палубе вылезли мы наверх и уселись на тёплые доски под солнцем.
— Давай играть в крушение! — сказал Митя. — Это наш корабль, и мы плывём по морю зимой из Норвегии. С пассажирами. И терпим крушение… все погибаем? Давай?
— Давай, — согласился я.
— Чур, я кёптеном! — крикнул Митя, вскочив с места, — А ты боцманман!
— Почему боцманман, а не боцман?
— Веселей дак. Так папа говорит. Он всегда так говорит…
— Есть! — сказал я. — А что мне делать?
— Ты успокаивай пассажиров… Как будто всё хорошо, чтобы они не убивались, что попадут в Гусиную землю.
— В какую Гусиную землю?
— В землю мёртвых. Туда все попадают, кого море возьмёт.
— Идёт! — сказал я.
— Так держать! — закричал вдруг Митя и побежал на нос корабля.
— Есть так держать! — сказал я.
— Ветер Всток! — заорал Митя. — Пошто пассажиры колготят дак?
— Есть Всток! — крикнул я. — Сейчас я их успокою!
— Скажите им, что через час все будут на земле! Пусть не убиваются!
— Есть сказать, что через час они будут на земле!
— На Гусиной, боцманман, на Гусиной! — свирепо захохотал Митя. — Ха, ха, ха! Хэ, хэ, хэ! Успокойте их!
Я тоже дико захохотал, а потом закричал:
— Товарищи пассажиры! Прекратите панику и волнения! Всё идёт отлично! Через час вы будете на земле! Мои дорогие!
— Спасибо, боцманман! — проникновенно сказал Митя. — Как наша пробоина? — спросил он тихо.
— Матросы черпают воду, — сказал я шёпотом. — Но дело плохо!
— Повторите! — заорал Митя. — Я вас не слышу! Ветер! И взводни гудят!
— Матросы черпают воду! — заорал я что было сил. — Всё отлично! Шлюпки разбиты! Идём ко дну!
— Свистать всех наверх! — заорал Митя.
— Есть свистать всех наверх! — Я вложил в рот два пальца и свистнул.
— «Прощайте, товарищи! Все по местам!» — громко запел Митя, стоя на носу с откинутой назад головой.
— «После-едний пара-ад наступа-ает!..» — подхватил я.
— Э-ге-ге-ге-ей! — услышали мы вдруг.
Мы обернулись и увидели дядю. Он быстро шёл к нам, почти бежал, с высокого гладня — горы над морем.
Мы соскочили с карбаса и побежали навстречу. Дядя был чем-то взволнован, это я понял ещё на расстоянии. Он спешил, увязая ногами в песке и широко размахивая руками.
Когда я подбежал к дяде, он остановился, глядя на меня сверху вниз, и спросил, прищурив глаза и переводя дыхание:
— Доннерветтер! Что ты там натворил?
— Где?
— Не знаю где! Тебя Пантелей Романович вызывает!
Я увидел, как сразу побледнел Митя, уставившись на меня со страхом. Мне стало нехорошо, кровь прихлынула к сердцу, и оно горячо застучало.
— Я ничего не натворил! — крикнул я.
Я действительно ничего не натворил. Но мало ли что бывает.
— Не знаю! — сказал дядя мрачно. — Пантелей Романович сказал, чтобы тебя немедленно привели к нему…
Мы пошли вверх по склону…
Пантелей Романович ждал нас на крыльце избы. Под окнами на лавочке сидели Порфирий и его жена. Лица у них были серьёзные.
— Вот он, разбойник! — сказал дядя Пантелею Романовичу.
Дядя отошёл в сторону моря. Митя замер с открытым ртом, глядя то на меня, то на дедушку.
Пантелей Романович стоял на крыльце, длинный и худой, его белые волосы, тронутые желтизной, и длинная белая борода ярко освещались солнцем на тёмном фоне раскрытой двери. На старике была синяя в белый горошек рубаха и чёрные штаны, заправленные в тюленьи бахилы — высокие, до колен, сапоги.
Голубые глаза смотрели строго и весело.
— Дай-ка руку дак! — сказал он высоким голосом. — Пойдём в избу.
Мы вошли в полутёмные длинные сени, прошли в самый конец и полезли вверх по крутой лесенке, на второй этаж. Левой рукой старик придерживался за перила, а правой крепко, как клещами, держал меня за руку.
На втором этаже избы тоже был длинный коридор, ограниченный с одной стороны стеной с тремя дверями, а с другой стороны тянулись деревянные перила, за которыми зияла глубокая прохладная темь повети, пахнущая сеном, дёгтем и рыбой; там смутно выделялись в темноте, разбавленной светом крохотного окошка, почки трав, подвешенные к балкам на потолке, и стояли какие-то бочки, бутылки и банки на полу и на полках вдоль стен. Глубина пересекалась занавесями из тёмно-серебристых сетей.
На полу коридора тоже лежали сети, издавая приглушённый запах моря. Под сетями тихо скрипели половицы.
Мы прошли мимо нашей с дядей спальни и остановились перед комнатой Пантелея Романовича. Открыв дверь, он подтолкнул меня в спину. Я переступил порог.
Это была большая комната, вернее, не комната, а целый музей!
Она сразу ослепила меня яркостью красок, сверкавших в рассеянном свете окна, выходившего на север. В комнате пахло клеем, и деревом, и масляными красками. Напротив двери, перед окном, стоял стол, справа от окна — верстак, заваленный деревянными брусками и стружками, в тёмном углу над верстаком мерцали иконы, налево от окна стояла зелёная железная кровать, застеленная разноцветным лоскутным одеялом, ещё была табуретка перед столом и кресло в углу за кроватью, и за креслом — зеркало, больше мебели не было. Но зато везде висели картины и стояли игрушки: на полу и на полках вдоль стен, и на столе, и на верстаке, и под кроватью, и под столом, и ещё игрушки были свалены в кучу на полу возле двери и насыпаны в деревянные ящики, и сами игрушки были все деревянные, раскрашенные и нераскрашенные, потемневшие от старости и совсем беленькие, из свежего дерева, величиной с бутылку и совсем маленькие, с напёрсток, лежащие, и стоящие, и сидящие, и прыгающие на месте.
Здесь были медведи и лошади, и разные странные рыбы, и матрёшки, и мужики, и бабы, и птицы, и коляски, и раскрашенные туески — чего-чего только здесь не было!
По стенам ещё висели картины, тоже большие и маленькие, тоже яркие и тёмные, с разными зверями, мужиками и бабами.
Пантелей Романович сел в кресло под зеркалом.
— Это вы сами делаете? — спросил я.
— Конешно, — сказал он. — Выбери себе вот, что понравится. И возьми.
— Насовсем?
— Конешно, насовсем, — кивнул он головой.
У меня глаза разбежались!
Я увидел перед собой медведя на столе — он был ещё чистый, некрашеный, он пристально смотрел на меня, приложив правую лапу к голове — он стоял во весь рост.
— Вот этого можно, Михаилу? — спросил я.
— Можно. И ещё возьми.
— Вот эту птицу, — сказал я. — Или она женщина?
— Птица Сирин, — сказал старик. — Лицо дак бабье, а сама птица. Вещунья. Радость вещает. Возьми.
— Спасибо, — сказал я.
— Бери, бери, — сказал Пантелей Романович. — Бери ещё.
Я стоял на месте, видя себя в зеркале позади старика, я смотрел на себя, а не на старика, я был весь розовый и лохматый, а в глубине зеркала были всё игрушки, игрушки, игрушки… Я не знал, что мне взять ещё. Я бы взял полный ящик, если бы не стеснялся.
— Спасибо, — сказал я опять. — Хватит.
Пантелей Романович встал, подошёл к верстаку и достал снизу фанерный ящик, обыкновенный ящик из-под посылки: на нём даже был полустёршийся адрес химическим карандашом. Старик поставил ящик на стол и стал складывать в него игрушки. Некоторые он брал с полок, некоторые со стола.
— Радеешь наукам-то? — спросил он.
— Что? — не понял я.
— Об учёбе радеешь?
— Радею, — сказал я.
— Молодец! — кивнул старик. — Дядю люби! Дядя у тебя человек замечательный…
Он передал мне ящик с игрушками и какую-то большую деревянную трубу — наподобие бычьего рога, только деревянную…
— Большое спасибо! — сказал я. — На ней играют?
— Играют, — ответил старик.
Что я мог ещё сказать? Я был горд.
— Отнеси игрушки на место и выходи на крыльцо. И ждите меня там.
Я мигом побежал в спальню, поставил ящик на стол и выбежал на крыльцо.
— Ну что? — спросил дядя. — В чём дело?
— Ни в чём! — сказал я. — Просто Пантелей Романович хотел мне свои игрушки показать. И подарил целый ящик!
Дядя ещё никогда не смотрел на меня с таким удивлением. У него даже усы от удивления зашевелились.
— Ну-ну! — сказал дядя.
Они с Порфирием встали.
— Мы пойдём в город, — сказал дядя. — На почту. А ты играй.
— Я жду Пантелея Романовича, — сказал я возможно небрежнее. — И вам не велено уходить, вам велено подождать!
Они так и сели! На лавочку, конечно. А мне что — я стоял, глядя в сторону моря и постукивая носком сапога по крылечку.
— Порфирий! — тихо позвал сзади старик.
Порфирий вскочил.
— Поди достань в повети трезубцы и тресковую снасть. Опосля вместе с Петром наладите карбас. Я поеду с Мишей на рыбалку…
— А я? — дрожащим голосом спросил Митя.
— И ты поедешь, — сказал Пантелей Романович.
И Митя сразу просиял.
Птица Сирин
Я не буду вам подробно описывать эти последние сутки на Севере.
С тех пор прошло много лет, многое позабылось, да дело и не в подробностях, а в самом главном, что остаётся в душе, как песня о давно минувшем, но полном смысла для будущей жизни.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

загрузка...

ТОП авторов и книг     ИСКАТЬ КНИГУ В БИБЛИОТЕКЕ    

Рубрики

Рубрики